– Вы будете считать меня жадиной, если я рискну еще шестью пенсами?

– Нет. Пожалуйста.

– Ну тогда его вес – два кило пятьдесят пять граммов.

Он снова заметил, что наступила странная тишина, как будто весь день они только и дожидались этих слов, но почему-то не рассчитывали, что произнесет их именно он. Потом какая-то толстуха, наблюдавшая эту сцену из-за спин зевак, разразилась добродушным смехом:

– Силы небесные! Сразу видать, что холостой!

– А между тем этот джентльмен выиграл, – сурово одернула ее дама в киоске. – Он ошибся всего на несколько граммов. Можем считать, что это прямое попадание! – добавила она, нервно хихикнув.

– Два кило пятьдесят пять граммов! – воскликнула толстуха. – Ну тогда берегитесь! Значит, он тяжелый как камень.

– Наоборот, он сделан из настоящих яиц. Толстуха удалилась с язвительным смехом.

Когда ему вручали кекс, снова воцарилась непонятная тишина; его молча обступили три пожилые дамы и священник, который бросил свою шахматную доску. Подняв голову, Роу увидел, что и гадалка тоже на него смотрит, откинув занавеску своего шатра. Ему были куда приятнее насмешки толстухи: в них было что-то здоровое, чистосердечное, а у этих, вокруг него, чувствовалось такое нервное напряжение, будто они присутствовали при каком-то важном событии. Потребность сызнова пережить детство завела его в какие-то дебри, где и не пахло невинностью. В Кембриджшире не бывало ничего подобного. Спустились сумерки, и устроители начали закрывать базар. Проплыла к выходу толстуха, неся под мышкой корсет (обертывать покупки запрещалось из-за нехватки бумаги). Артур Роу пробормотал:

– Спасибо! Большое спасибо!

Он так отчетливо ощущал, как его со всех сторон окружает кольцо людей, что на миг даже усомнился, дадут ли ему дорогу. Но, как и надо было ожидать, молчание прервал священник; он взял Роу под руку и слегка ее пожал.