Орудийный огонь грохотал все ближе и ближе, но самолеты держали свой упорный, гибельный курс, пока опять над головой не послышалось: «Время! Время!» – и дом не задрожал от стрельбы, которая шла совсем рядом. Раздался вой, он приближался, как будто был направлен специально на это жалкое здание, но бомба разорвалась в полумиле от них – чувствовалось, как глубоко она взрыла землю, – Я говорил… – продолжал незнакомец, но он явно потерял нить разговора и свою самоуверенность; теперь это был просто калека, испугавшийся за свою жизнь. – Видно, нам сегодня достанется. Я надеялся, что они пролетят мимо.

Гудение послышалось снова.

– Съешьте еще кекса, – предложил Роу. Он не мог не жалеть этого человека; его самого спасало от страха не мужество, а одиночество. – Может, сегодня… – он обождал, пока вой не прекратился и бомба не разорвалась, на этот раз совсем близко, по-видимому в конце соседнего квартала: «Маленький герцог» свалился на пол, – и обойдется.

Им казалось, что следующая серия бомб упадет прямо на них. Но взрывов больше не было.

– Спасибо, не хочу, то есть, пожалуй, дайте.

У этого человека была странная манера: взяв кусок кекса, он принимался его крошить, – может быть, он просто нервничал. Ужасно быть калекой во время войны, думал Роу; он чувствовал, как зловредная жалость подкатывает ему к сердцу.

– Вы говорите, что наводили обо мне справки. Но кто вы такие?

Он отрезал и себе кусок кекса, но почувствовал, что незнакомец не спускает с него глаз, как голодный, который смотрит сквозь зеркальное стекло ресторана на любителя поесть. За окнами завыла сирена санитарной машины, а потом возобновился налет. Грохот взрывов, пожары, смерти – ночь была в разгаре; так пойдет часов до трех-четырех утра, пока бомбардировщики не отработают свою восьмичасовую смену. Роу сказал: